 |
Рис. 1. Павел Георгиевич Дауге
Н. П. Аржанов, г. Харьков
* Продолжение; начало см. в «Стоматолог» № 6’2005
Обосновавшись в Москве, П. Г. Дауге, помимо обучения в зубоврачебной школе, снова взялся и за «политику». Однако теперь судьба стала, по большому счету, щадить Павла Георгиевича — но не его знакомцев-революционеров:
«В первый же год после моего приезда в Москву началась травля со стороны моего старого «приятеля» — пастора, донос которого фридрихштадскому уездному начальнику был переслан московской полиции. Из Москвы я послал на родину по инициативе моего отца еще кое-какие доклады, которые читались в местном просветительском обществе. В один прекрасный день был сделан обыск у моих родителей, были конфискованы эти рукописи, а меня самого стали таскать по московским полицейским участкам.
Но я, конечно, и в Москве связался с местным латышским марксистским кружком, а вскоре и с отдельными русскими товарищами. Среди тогдашних русских революционеров я помню имена Синицына и Радина (автора песни «Смело, товарищи, в ногу»). Встречался я с ними, обменивался литературой и взглядами у заведующего кремлевским почтовым отделением, моего земляка Гофмана. Оба упомянутые товарища скоро, однако, исчезли, и мне ничего не удалось узнать о их дальнейшей судьбе» [1].
«Упомянутые товарищи» входили в так называемый «Новый Московский рабочий союз», существовавший с 1893 г. Как раз в 1895–1896 гг. эта подпольная группа «развила большую пропагандистскую и агитационную работу в Москве, издала ряд прокламаций к рабочим и студентам, несколько брошюр, организовала маевки и стачки». Естественно поэтому, что в ночь на 11 ноября 1896 г. группа была ликвидирована охранкой; в числе арестованных оказались и Синицын с Радиным. Следствие длилось полтора года, и лишь в 1898 г. «союзников» разослали по ссылкам. Трудно поверить, что Дауге не знал об этом, особенно о печальной судьбе Радина:
«Леонид Петрович Радин (1860–1900) — профессиональный химик, сотрудник Менделеева. Участник народнического движения 1880-х гг.; эмигрировал, в эмиграции примкнул к марксистам, вернулся в начале 90-х гг. В 1896 г. был арестован и заключен в Таганскую тюрьму, откуда впоследствии отправлен в ссылку. В 1900 г. друзья добились для Радина, тяжело больного туберкулезом, разрешения переехать в Крым на лечение, однако через три дня после прибытия, 17 марта, Радин скончался» (a-pesni.narod.ru/starrev/smelotovarischi).
Не менее удивительно, что дело, заведенное полицией на П. Г., было прекращено после разгрома «Рабочего союза». Под формальным, в общем-то, предлогом:
«В 1895 г. Дауге переезжает в Москву, куда было направлено секретное письмо начальника Курляндского губернского жандармского управления, адресованное в Отделение по охране общественной безопасности и порядка в Москве, с предписанием «навести справки о его поведении и уведомить о его политической благонадежности, учредив над ним негласный надзор». Департаментом полиции в феврале 1896 г. на П. Г. Дауге было заведено следственное дело. Сохранилась характеристика, данная П. Г. приставом Арбатской части охранного отделения Москвы:
«Поведения трезвого — скромного в политическом отношении. Хотя ни в чем предосудительном не замечен, но не внушает доверия ввиду его скрытной и замаскированной жизни. Дауге упорно утаивает о своем знакомстве с кем-либо, а между прочим имеет знакомых, которые приходят к нему большей частью днем и недолго засиживаются, и он никому не выдает их. В особенно близких отношениях с Дауге живущая с ним в одной комнате девица, рожденная Цецилия Новицкая, которую он выдает за свою невесту».
Следствие было прекращено в связи с оглашением коронационного манифеста по случаю восшествия на престол Николая II» [2].
Цецилия (по другим источникам — Целина) Аполлинариевна Дауге, урожденная Новицкая — гражданская жена П. Г., учившаяся вместе с ним в зубоврачебной школе И. М. Коварского.
Теперь трудно решить, что в большей степени — «скромность», везение или умная жена — помогло Дауге наконец-то получить диплом о стоматологическом образовании. И вот, начавшись в Берлинском университете, оно благополучно завершилось в университете Московском:
«Весной 1897 г. П. Г. Дауге заканчивает свое образование в Московской зубоврачебной школе, а в мае успешно сдает экзамены при медицинском факультете Московского университета, и 31 мая Университетским советом утвержден в звании зубного врача» [2].
Попытка Павла Георгиевича, эксплуатируя эту победу на зубоврачебном фронте, немедленно совместить приятное с полезным потерпела крах, но зато лишний раз подтвердила его невероятную удачу как революционера-конспиратора:
«Летом 1897 г., сдав государственный экзамен, я выехал на Рижское взморье в надежде заработать своей специальностью кусок хлеба. Не получив, однако, вовремя диплома, я принужден был сидеть без дела.
Тут же на взморье жили мои друзья, П. И. и Д. Х. Стучка. Дом Петра Ивановича служил сборным пунктом для проезжающей через Ригу учащейся марксистской молодежи. В это время с.-д. движение уже приняло довольно внушительные размеры. Чисто интеллигентский период был изжит, и марксистское революционное семя проникло в широкие рабочие массы. «Диенас Лапа» недвусмысленно стала центральным партийным органом, хотя партия официально еще не существовала. Что эта газета столько лет могла легально существовать, объясняется в немалой степени глупостью местной цензуры.
Однако революционное брожение стало постепенно принимать угрожающие размеры, и местная полиция насторожилась. И вот в один прекрасный день — кажется, в начале июля — последовал арест П. И. Стучки. Был также арестован Райнис и целый ряд ближайших сотрудников «Диенас Лапа», за которыми уже была установлена слежка. Среди арестованных оказались Янсон, Ковалевский, Шульц, д-р Крумберг, будущий предатель Пуце, подвизавшийся в то время в Москве около меня и покойного Ролау, и около 60 других лиц.
Аресты были произведены утром на рассвете. Если бы они произошли днем, то и я едва уцелел бы, так как бывал у Петра Ивановича чуть не ежедневно. За мною, по-видимому, как за приезжим не была установлена предварительная слежка. Еще накануне я был у Петра Ивановича, и мы вместе с ним обсуждали, где бы получше спрятать компрометирующие брошюрки и документы, так как атмосфера уже была чрезвычайно сгущена и ежедневно ждали обыска. Никто, однако, не думал, что дело кончится так серьезно. Слишком уж беспечно привыкли наши латвийские товарищи смотреть на дело с.-д. пропаганды при многолетнем легальном существовании газеты.
Пожив еще недели две-три в уединении на Рижском взморье, я вернулся в Москву в весьма подавленном состоянии. Все мои ближайшие друзья сидели за решеткой. Бедный Крумберг, потерявший равновесие, повесился в тюрьме, остальные товарищи пережили тяжелые дни, абсолютно не сговорившись насчет тактики во время следствия и допросов. Это были наши первые пионеры по испытыванию тюремной жизни» [1].
И так случалось еще не один раз — товарищи садились в тюрьму и отправлялись в Сибирь, а ускользнувший от полиции (сказывался университетский диплом?) Дауге оставался в Москве, жалуясь на невыносимую скуку ковыряния в чужих зубах ради заработка. Да он, в общем-то, не особенно и прятался:
«Лето 1897 г. кончилось для меня печально, и по возвращении в Москву начались серые годы завоевания для себя материального существования.
Последовавшие в том же году многочисленные аресты в Москве оторвали от меня почти последних друзей. К счастью, у меня установилась живая непрерывная связь с моими друзьями в ссылке, а через них с русскими революционерами, которые, отбыв свой срок или убегая из ссылки, проездом через Москву часто меня навещали, скрываясь целыми днями у меня и пользуясь той или иной товарищеской услугой. Постепенно, таким образом, моя квартира сделалась узловым пунктом для сношений между рассеянными по России латышскими и русскими революционерами.
Моя частная жизнь протекала в те годы в усиленной работе по специальности. Но сколько бы семейная жизнь и практика ни отнимали у меня времени и сил, они не заглушили моих социалистических исканий и стремлений. В свободное время я занимался изучением научного коммунизма, принимал регулярное участие в наших латышских легальных и нелегальных изданиях. Обширная практика дала мне возможность оказывать значительную регулярную материальную помощь заключенным и ссыльным товарищам. Так мы довольно монотонно и серо приближались к первой русской революции» [1].
|
|
Рис. 1. Павел Георгиевич Дауге |
Хотя и сам Дауге (рис. 1), и его советский биограф по понятным причинам всячески стараются «отодвинуть» зубоврачебную практику на второй жизненный план, ясно, что заработок она давала таки немаленький, кабинет П. Г. быстро стал «весьма респектабельным», а круг постоянных пациентов составляли очень состоятельные люди:
«Осенью 1897 г. в Москве П. Г. Дауге начинает профессиональную деятельность в качестве зубного врача. Как было принято в то время, он открывает зубоврачебный кабинет и становится частнопрактикующим врачом. Потекли годы тяжелого изнурительного труда по 10–12 часов в сутки. Постепенно П. Г. приобрел известность как хороший специалист и стал довольно популярным в Москве зубным врачом. Однако положение частного врача, вынужденного обслуживать главным образом обеспеченные слои населения, тяготило П. Г., не давало выхода его стремлениям служить народу» [2].
Е. А. Чижова в статье о Дауге отмечает, что П. Г. почти ежегодно выезжал за границу, где «пополнял свои знания в области медицины и, в частности, в зубоврачебном деле». Как будет видно дальше, стремившийся служить народу стоматолог регулярно посещал в летнее время модные заграничные курорты.
А вот свидетельства соратников-очевидцев. Нарком Н. А. Семашко:
«Не секрет, что в старое время к зубному врачу Дауге, революционеру и смутьяну, любили обращаться сановные люди».
Некто В. Розенфельд:
«Когда мы снова были в подполье, тов. С. направил меня в кабинет тов. Дауге. Вхожу в просторную, светлую, хорошо обставленную приемную. Там ждут очереди богатые пациенты, бросают на меня полупрезрительные взгляды. Мой пролетарский вид, видимо, шокирует их. В душу вкрадывается сомнение: не ошибся ли тов. С., направив меня сюда?» (Одонтология и стоматология, 1928, № 2).
Можно, однако, усомниться в том, была ли зубоврачебная практика такой уж «прекрасной маскировкой для революционной работы», да еще так много лет подряд. Московская охранка, по признанию самих же революционеров, была на рубеже веков лучшей в стране, и есть основания полагать, что для нее не являлось секретом то, что происходило под крышей популярного стоматолога. Но почему-то Дауге был нужнее ей здесь, а не в тюрьме, давно по нем грустившей.
Впрочем, соратники по зубоврачебному сословию, возможно, и обманывались:
«Коллеги и многочисленные пациенты П. Г. и не догадывались о том, что его весьма респектабельный зубоврачебный кабинет служит отличной конспиративной квартирой для московских социал-демократов» [2].
Действительно, супруги Дауге стали членами Московского одонтологического общества, где вовсе не стремились выделиться радикальными заявлениями. Пока они держали себя «как все», и даже с преувеличенной осторожностью. Из протокола заседания конца 1900 г.:
«Дъйствительный член Общества П. Г. Дауге читает свой доклад «Болъзненность зубных операцiй в зависимости от механических прiемов оператора».
Область, в которой приходится работать зубному врачу, благодаря своим анатомо-топографическим условiям чрезвычайно чувствительна ко всякаго рода инсультам — механическим, термическим, химическим. Эту чувствительность необходимо принимать в разсчет при оцънкъ той боли, которую ощущает пацiент при перипетiях той или другой зубоврачебной операцiи. Степень болъзненнаго ощущенiя во многом зависит от тъх механических прiемов, которые примъняет при этом оператор. Оператор должен старательно выработать цълесообразные прiемы, которые должны быстро приводить к намъченной цъли, и в то же время стремиться свести до минимума боль, причиняемую пацiентам нашими манипуляцiями.
Автор шаг за шагом слъдит за отдъльными моментами зубоврачебных операцiй в послъдовательности их хода, начиная от осторожной фиксацiи головы и смазыванiя губ и углов рта вазелином и осторожнаго оттягиванiя щеки во избъжанiе ссадин губ и надрывов углов рта.
Тактильное изслъдованiе отдъльных зубов должно производиться нъжно.
При экскавацiи размягченнаго дентина автор рекомендует употребленiе безусловно острых инструментов: боров небольшого калибра с мелким наръзом при небольших полостях, и экскаваторов — при болъе глубоких. Экскаватор должен ръзать размягченный дентин в направленiи, при выборъ котораго слъдует руководиться положенiем зоны чувствительнаго дентина, близостью зубной мякоти и патологическим состоянiем послъдней.
Чтобы низвести до минимума боль при вскрытiи зубной мякоти автор, углубивши полость настолько, чтобы над пульпою оставался лишь очень тонкiй эластичный слой дентина, автор вводит в толщу покрышки в горизонтальном направленiи острый зонд и старается разорвать покрышку в направленiи к периферiи. При таком способъ вскрытiя зубной мякоти пацiенты часто чувствуют даже облегченiе; наоборот, при вкалыванiи зонда вглубь пульпы боль чрезвычайно сильна. Комбинируя такой способ вскрытiя пульпы с мъстным обезболиванiем 10% раствором кокаина, автор достигает полной безболъзненности операцiи и иногда даже удаляет пульпу из корневого канала, не прибъгая к девитализацiи мышьяковистой кислотой. Впрочем, удаленiе живой пульпы автор считает варварством.
Докладчик возстает против резекцiи коронок с помощью кусачек и особенно таких сложных, как щипцы Блюма и Давидсона. При употребленiи этих щипцов пацiенту может быть нанесена значительная травма, а самый корень — расколоться вдоль.
Экстракцiя зубов является самою болъзненною из производимых нами операцiй. Момент наложенiя щипцов и продвиганiе щечек их в луночку для больного всего чувствительнъе. Ввиду этого автор совътует строго разбираться в данных каждаго случая и продвигать щипцы не глубже, чъм то требуется для успъшной экстракцiи зуба или корня.
В заключенiе автор говорит, что искусство обращаться с пацiентом и оперативные прiемы должны быть предметом самаго тщательнаго и систематическаго изученiя еще в школъ под руководством хорошо подготовленных и в педагогическом отношенiи демонстраторов.
Д-р И. М. Коварскiй замъчает, что доклад содержит много очевидных истин, против которых и возражать нечего. Но страх докладчика перед щипцами Блюма и Давидсона совершенно не основателен. Щипцы эти в умълых руках никакого вреда причинить пацiенту ни в каком случаъ не могут.
Д-р М. М. Чемоданов отмъчает, что идея, лежащая в основъ доклада, — сердечное участiе к страданiям обращающихся к нам за помощью больных и стремленiе облегчить эти страданiя — заслуживает с нашей стороны полнаго сочувствiя и одобренiя.
Затъм редактором журнала «Одонтологическое Обозрънiе» д-ром И. М. Коварским был прочтен отчет о состоянiи журнала. Из отчета видно, что второй год изданiя закончится дефицитом приблизительно в суммъ 500 руб. Цифра подписчиков на журнал упала. На первый год члены Общества выписывали 34 экземпляра журнала, в настоящем только 14, причем подписчиками состоят и редакторы.
Д-р С. Р. Уренiус сказал, что журнал «Одонтологическое Обозрънiе» не лишен, конечно, недостатков, но чтобы равнодушiе гг. членов Общества к своему журналу обусловливалось этими недостатками, допустить трудно. Высказывалось мнънiе, что цъна журнала слишком высока и обременительна для подписчика. Но чтобы у членов Общества не нашлось лишняго полтинника в мъсяц — это прямо невъроятно.
Ц. А. Дауге замъчает, что содержанiе нашего кабинета стоит таких денег, что пред ними издержка в 5 рублей на журнал — капля в моръ» [3].
Помимо многозначительной последней фразы и абсолютной непохожести Павла Георгиевича на себя в революционном будущем — готового рубить сплеча без сочувствия к чужой боли, обратите внимание на иронию И. М. Коварского в отношении питомца своей школы. Зато председатель Общества и хозяин другой, вскоре открывшейся в Москве зубоврачебной школы д-р Г. И. Вильга ценил старательного латыша.
По каким-то соображениям нигде не говорится о том, работал ли Дауге когда-нибудь на Гилярия Ивановича. Между тем в описании дома № 44 на Арбате сказано:
«Здесь, у своих знакомых Кикиных в 1830-х гг. побывал А. С. Пушкин. Потом тут жили: в 1860-х гг. — О. С. Левашова, участница I Интернационала, и студенты, связанные с революционным подпольем Н. Ишутина. Здесь происходили сходки. Позднее размещались музыкальные школы, учебные курсы, а перед революцией — Московская зубоврачебная школа приват-доцента Г. И. Вильга, в работе которой деятельное участие принимал врач П. Г. Дауге. На ее основе в 1920 г. здесь была открыта кафедра стоматологии медицинского факультета Московского университета».
Войдя много позже в силу, Дауге не пощадил ни старые зубоврачебные школы, ни общества стоматологов, отзываясь о них в высшей степени презрительно:
«Русское зубоврачевание пошло по проторенной буржуазным Западом и архибуржуазной Америкой дорожке узкого практицизма. Экономический стимул, в данном случае мелкий кабинетный материализм, взял верх над стимулом научным, идейным. Рафинированная техника косметической пломбировки и косметического протезирования отодвинула далеко на задний план одонтологию как науку. Призыв о перенесении зубоврачебного образования в стены медицинского факультета остался гласом вопиющего в пустыне.
На место высшей государственной школы стала на долгие годы частная зубоврачебная школа с 2,5-годичным курсом, с урезанными до крайнего предела биологическими и общемедицинскими дисциплинами. Она, конечно, была лишь пародией на медицинскую школу и представляла собой настоящую лавочку для обогащения своих основателей.
Невзирая на ряд довольно ярких вспышек общественного подъема, зубоврачебная общественность была пропитана мелкомещанской идеологией, вполне гармонирующей с мелкобуржуазным характером частного кабинета. Главными руководителями в вдохновителями одонтологических обществ дооктябрьской эпохи были, за редкими исключениями, тузы частной зубоврачебной практики, обладатели блестящих кабинетов и монополисты новейших завоеваний в области рафинированной зубоврачебной косметики.
Зубоврачебный пролетариат еще отсутствовал: он еле-еле начал зарождаться в зубоврачебных «предприятиях» нового типа — в частных лечебницах, построенных на началах самой неприкрытой эксплоатации зубоврачебного труда. Основная масса зубврачей представляла по своей социальной физиономии мелких кустарей-одиночек, со свойственным этой классовой группировке ограниченным общественным и политических кругозором. Контакта с пролетарской массой у нее не было. Мечтой каждого кабинетчика было завоевание платежеспособной клиентуры» [4].
Конечно, после таких фраз вспоминать о собственном участии в столь виртуозно охаянных структурах было как-то неудобно (может быть, слова «за редкими исключениеми», П. Г. приберег для себя?). Куда выгоднее в советское время было выставить на первый план другое. Официальная биография Дауге с гордостью сообщает:
«Конспиративный центр, созданный в зубоврачебном кабинете П. Г. Дауге, приобрел особенно важное значение в деятельности московской организации после II съезда РСДРП летом 1903 г. и раскола между последовательными «искровцами» и меньшевиками. Последние, потерпев поражение на съезде, начали проводить политику раскола партии, и местные партийные комитеты, в том числе и московский (далее — МК), стали ареной ожесточенной борьбы между большевиками и меньшевиками.
Заграничный отдел ЦК, которым руководил В. И. Ленин, создал в России опорные пункты большевиков, в том числе в Москве — Северное бюро ЦК. Зубоврачебный кабинет П. Г. Дауге стал постоянным местом его заседаний. Бюро возглавил Н. Э. Бауман.
В начале июня 1904 г. П. Г. Дауге по поручению Ф. В. Ленгника едет в Швейцарию, имея задание встретиться с В. И. Лениным, находившимся там в эмиграции, и вручить ему письмо Ленгника, в котором тот передавал сведения о работе Северного бюро ЦК РСДРП и «рекомендовал ему П. Г. Дауге как надежного товарища, услугами которого можно пользоваться для всяких целей партийного характера». «Этой связью Владимир Ильич неоднократно пользовался, в особенности после крупных арестов, которые в Москве, как известно, случались очень часто, прерывая все существовавшие связи»,— вспоминал Ленгник» [2].
В своих мемуарах Дауге удивляется — почему, несмотря на рекомендательное письмо, Ленин разговаривал с ним как-то странно? П. Г. простодушно относит молчаливость Ильича на счет переутомления:
«Но вот в Москве забил ключ политической жизни. Вернувшиеся после съезда партии в 1903 г. товарищи стали вести энергичную фракционную работу. Я немедленно после раскола примкнул к большевистскому лагерю. В начале лета 1904 г. в Москву приехали представители большевистского ЦК партии — Бауман, Ленгник, Красиков, Стасова, чтобы поставить работу в московской организации и подготовить почву для вооруженного восстания. Одновременно вернулся из Парижа и П. Г. Смидович. Моя квартира стала центральным пунктом для их собраний.
В конце июня я уехал за границу — отчасти для отдыха, отчасти для партийных целей. Мне были даны кое-какие поручения в Мюнхен и Женеву. В Мюнхене меня направили к нашему старому партийному товарищу, Л. М. Михайлову (Политикусу). Навестил я также популярного в то время Парвуса, который мне оказал весьма формальный, нетоварищеский прием. Мое заявление на поставленный им вопрос о моем большевистском убеждении вызвало с его стороны иронические замечания. Через 10 минут я его покинул.
В русском эмигрантском центре в Женеве, где находились редакция и экспедиция «Искры», я застал В. Бонч-Бруевича, М. Мандельштама-Лядова, П. и О. Лепешинских и встретил самый радушный прием. В. И. Ленин, к которому я имел поручение, находился в то время в Лозанне, куда он поехал на отдых после ожесточенной борьбы с плехановцами.
Познакомившись с последними материалами по фракционной борьбе, я тут же в Женеве написал большое «открытое письмо» о наших принципиальных спорах и послал его К. Каутскому для напечатания в журнале «Neue Zeit». Каутский мне ответил отказом под предлогом, «что он не желает выносить русские дрязги на столбцы своего международного органа социалистической мысли».
Через несколько дней я отправился в Лозанну к Ильичу. Мы быстро сошлись и дружно провели вместе несколько дней. Ильич ни слова не говорил со мной о партийных делах — он сильно устал от продолжительных дебатов и дал себе слово использовать полностью свой короткий отдых. Зато он с удвоенным вниманием выслушивал всякие сообщения из России, и я до сих пор не забыл его искренний, но ядовитый смех, когда я ему рассказывал об оппортунистических тенденциях некоторых московских товарищей. Слово «оппортунист» вообще оказывало на него какое-то специфическое действие» [1].
Проще предположить, что Ленин заподозрил в Дауге провокатора — ведь до сих пор Павел Георгиевич неизменно сопутствовал провалам. Оттого Ильич и говорил односложно — как Ф. В. Ленгник в мемуарах секретаря Северного бюро Е. Д. Стасовой (впрочем, Фридриху Вильгельмовичу это не помогло):
«В апреле 1904 г. по вызову центра я уехала в Москву, где встретилась с Н. Э. Бауманом (партийная кличка «Грач»), П. А. Красиковым и Ф. В. Ленгником (партийная кличка «Курц»). Все мы входили в Северное бюро ЦК партии и вели активную борьбу против примиренцев, в частности против представителя ЦК Гальперина («Валентин»).
Была у нас явка у одного ветеринарного врача за Бутырской заставой. Впоследствии оказалось, что этот врач был провокатором. Однажды на явке у него я стала расспрашивать Ленгника о Петропавловской крепости и сибирской ссылке. Ленгник отвечал очень односложно, но потом этот наш разговор фигурировал в обвинительном акте.
В июне 1904 г. были арестованы Ленгник, Бауман и Медведева (жена Баумана — Н. А.). Я уцелела потому, что к этому времени уже переселилась в Кусково, так как заметила за собой слежку, и изменила свой внешний вид, одежду и прическу. Сообщив хозяйке, что меня срочно вызывают в Тамбов к заболевшей тетке, я отправилась в Вешняки, сдав предварительно свой багаж на хранение на Николаевском вокзале. В Вешняках на даче П. Г. Дауге встретилась с П. А. Красиковым («Августом Ивановичем»); на явке было решено, что Северное бюро из Москвы переберется в Нижний Новгород» [5].
Однако недалеко ушли от полиции и «Август» с «Абсолютом» (кличка Стасовой). Любопытно, что Дауге в мемуарах называет другое местоположение своей дачи (или их у него было две?). Счет, однако, в любом случае оказался в пользу охранки:
«По возвращении в Россию я застал весьма неприятные известия. Еще до моего отъезда за некоторыми из вышеупомянутых членов ЦК замечалась слежка. Потом она усилилась, и сыщический хвост тянулся за ними всюду — в трамваях, в поезде, вплоть до занимаемой моей семьей дачи в Подосинках. Оказалось, что шпион караулил все лето около дачи, сидя в канаве или разгуливая по соседству. Дело кончилось арестом некоторых лиц, в том числе Ленгника и Николая Баумана, нашего общего любимца. Уцелевшие товарищи разъехались, но у меня на время в моей партийной жизни снова получилось пустое место» [1].
Да, Павел Георгиевич снова непостижимым образом вышел из воды сухим — в каких только университетах этому учат? И опять никто не удивился... Но когда через год с небольшим царский манифест освободит «общего любимца» из тюрьмы, и Грач (кличку питомец Казанского ветеринарного института получил за легкость перехода границы — Н. А.) первым делом придет в знакомый зубоврачебный кабинет, то здесь ему снова не пофартит — теперь уже по-крупному. Но об этом речь впереди.
Литература
(Продолжение следует)