Логотип журнала "Провизор"








Посредники

5. Граждане кантона Ури

Н. П. Аржанов, г. Харьков

Продолжение; начало см. «Провизор», №№14–16, 22’2003

Психиатрия не могла не расцвести в Швейцарии — по словам О. Мандельштама, «одном из самых гнилых углов Европы», в стороне от войн и революций накапливавшем человеческую пену и осадок. Швейцария подарила науке о безумии созвездие авторитетов — Юнг, Блейлер, Форель (рис. 1), Роршах, Пиаже и др.; здесь изобрели культовый галлюциноген ЛСД; здесь же, в краю психиатрических лечебниц, сложился жанр литературы, ограничивающий круг героев их пациентами и персоналом (классика — «Физики» Ф. Дюрренматта). В этот расцвет немало вложила Российская империя, поставлявшая сюда первоклассный клинический материал и щедро оплачивавшая услуги — несмотря на то, что эмигранты потом нередко заносили на родину разрушительный вирус свободы.

 

Рис. 1.

 

А дома ко всему швейцарскому доминировало скептическое отношение. Разделял его и Достоевский — со слов князя Мышкина мы узнаем, что последний «долго не был в России, с лишком четыре года — отправлен был за границу по какой-то странной нервной болезни, вроде падучей или виттовой пляски», что лечил князя «профессор Шнейдер, который занимается именно этими болезнями, имеет заведение в Швейцарии, в кантоне Валлийском, лечит по своей методе холодною водою, гимнастикой от идиотизма и сумасшествия, при этом берется вообще за духовное развитие», что за его лечение «Шнейдер получал по шестисот рублей в год».

«Слушая его, черномазый (Рогожин — Н. А.) несколько раз усмехнулся; особенно засмеялся он, когда на вопрос: «Что же, вылечили?» — белокурый (Мышкин — Н. А.) отвечал, что «нет, не вылечили».

— Хе! Денег, должно быть, даром переплатили, а мы-то им здесь верим,— язвительно заметил черномазый.

— Истинная правда! — ввязался в разговор дурно одетый господин, нечто вроде заскорузлого в подъячестве чиновника,— истинная правда-с, только все русские силы даром к себе переводят».

В России есть мнение: Швейцария — это место, где все продается и покупается:

«Фантазия, что идиота можно научить уму в Швейцарии, впрочем, логическая: тунеядцу и проприетеру естественно вообразить, что за деньги даже и ум на рынке можно купить, тем более в Швейцарии».

Имидж этот жив и сегодня; он влечет сюда «новых русских» в не меньшей степени, чем «ощущение свободы». Рекламы «продажи ума» немало в Интернете: «Виль — психиатрическая и психотерапевтическая клиника «Литтенхайд»; Монтре — клиника «Биотонус» (кризис личности, социальные и семейные проблемы, депрессия)» и т. д. Но нынешняя Швейцария и ненавязчиво предостерегает приехавших:

«Русских на вокзале в Берне узнают сразу: только они спрашивают, где тут найти Цветочную улицу. Каждый русский считает своим долгом отдать дань памяти профессора Плейшнера… Увы, нет в Берне Блюменштрассе, есть только маленькая кривенькая Блюменгассе — Цветочный переулок. Но цветов, действительно, в каждом бернском окне — не меряно. Плейшнеру тяжело пришлось бы разбираться, где стоит желанный цветок.

На улицах полно фонтанов с цветными статуями посередине. Самая знаменитая — «Пожиратель детей». Непослушных детишек водят туда посмотреть, что с ними случится, если они будут себя плохо вести. Поэтому непослушных детей в Берне мало» (www.tolik-inga.ru).

Свобода пожирает своих детей. Эйфорию освобождения от России им постепенно начинают отравлять отвращение к скучным аборигенам и ощущение тесноты. Это чувство, потом не оставляющее эмигранта даже на родине, точно выразил Николай Ставрогин — один из «бесов» Достоевского:

«Прошлого года я, как Герцен, записался в граждане кантона Ури. Там я уже купил маленький дом. У меня еще есть двенадцать тысяч рублей; мы поедем и будем там жить вечно. Место очень скучное, ущелье; горы теснят зрение и мысль. Очень мрачное».

«Идиота» и «Бесов» Федор Михайлович писал подряд, и место, куда «записался» Ставрогин, хорошо известно Мышкину. Последний вдруг обнаруживает, что оно настигло его и в доме генерала Епанчина:

«— Вот этот пейзаж я знаю; это вид швейцарский. Я уверен, что это место я видел: это в кантоне Ури…

— Очень может быть, хотя это и здесь куплено».

Теснота чужой, заемной мысли и пустота под ногами, по Достоевскому, убивают личность. Оттого и вешается «гражданин кантона Ури» на дверце шкафа, оттого пускает пулю в висок Свидригайлов из «Преступления и наказания», также уверявший, что едет в Швейцарию или в Америку (еще одна «страна свободы»!). «Жирно намыленный шелковый снурок» поднял Ставрогина до высоты символа русской эмиграции — М. Шишкин, тоже «записавшийся» в швейцарцы, не зря поминает сегодня Николая Всеволодовича:

«Что они как нация такое, гельветы до сих пор сами не определились. Один из их лозунгов: «Suisse n’existe pas» — Швейцарии нет. Моя книга родилась из ощущения пустоты под ногами. Ты не можешь существовать без истории страны, в которой ты живешь. И вот, чтобы не провалиться в пустоту, я написал историю моей страны, которой нет. Хотя после Ставрогина все мы в чем-то жители кантона Ури» (exlibris.ng.ru).

И то верно — праздному русскому человеку, взявшему на себя роль посредника свободы, ничего не остается здесь, как «ковыряясь в душе, находить гадости». Прототипы «бесов» и ковырялись; вот М. Бакунин пишет соратнику по Женеве Н. Огареву [1]:

«Ты, мой друг, напрасно предаешься унынию и, ковыряя в своей душе, находишь в себе разные гадости. Нет сомнения, что всякий без исключения, кто захочет в себе ковыряться таким образом, найдет много неприличного. Но зачем предаваться излишнему ковырянию своего прошлого, своей души? Ведь это занятие совершенно бесполезное. Раскаяние хорошо, когда оно может что-то поправить. Если же оно этого сделать не может, то оно не только бесполезно, а вредно. Прошедшего не воротишь».

Огарев на свободе опустился до запоев (Герцен: «Николай Платонович разрушил себя, но руины грандиозны»). А Бакунин, в целом придерживаясь одного из своих главных, по словам Энгельса, принципов («Верность своему слову и т. п. вещи — просто буржуазные предрассудки, которыми истинный революционер в интересах дела должен всегда пренебрегать»), все же в глубине души не мог не ощущать «неприличие» и аморальность многих поступков, на которые так богата его биография.

Вообще оказывается, что возмездие за грязь в душе настигает в Швейцарии быстрее, чем где-либо. Сегодня «революционера» в области балета Вацлава Нижинского у нас считают соотечественником («Нижинский родился в Киеве в семье украинских танцоров»); здесь ему посвящают фестивали и статьи с заголовком «Гении рождаются в  Киеве». Хотя родители-поляки крестили Вацлава уже в Варшаве, отчего не известен точно даже год его рождения (1889 или 1890). А вырос он типичным космополитом, неприглядные стороны жизни которого (и ее финал — 30 лет в психиатрической лечебнице) следовало бы знать, прежде чем объявлять Нижинского выражением национального гения. Даже у деликатного Шишкина понятно, что публика сочла аморальными претензии молодого мужчины-тыловика изобразить страдания погибших солдат [2]:

«Знаменитый танцовщик В. Нижинский поселился в 1917 г. с женой и дочерью в Санкт-Морице. Измученный запутавшимися отношениями со стареющим Дягилевым и своей женой Ромолой, Нижинский пишет здесь в 1919 г. свой нашумевший «Дневник». Он называет себя «Клоуном Божиим» и отчаянно борется с наступающей душевной болезнью — пытается объяснить, что только разыгрывает сумасшедшего: «Я художник, но у меня нет труппы. Я счел, что получится интересный эксперимент, если все увидят, как хорошо я играю. Шесть недель я играл роль безумного, и вся деревня, и моя семья, и даже врачи поверили. За мной ухаживает санитар в маске массажиста».

Нижинский то принимает участие в саночных соревнованиях — мчится вниз, рискуя разбиться; то с крестом скитается по округе, призывая всех встречных идти в церковь; то принимается танцевать на горных кручах безумные импровизации. В январе 1919 г. он устраивает представление в отеле Сувретта-Хаус — собирается танцем выразить страдания молодых людей, погибших на войне. Перед выходом на сцену он говорит с трепетом жене: «Сегодня день моего соединения с Богом». Танец Нижинского публика не воспринимает. Многие в зале встают и уходят. Это его последнее выступление. Из Санкт-Морица жена увозит его в Цюрих, в психиатрическую лечебницу».

В Цюрих — одну из двух европейских столиц психиатрии, где находится знаменитый Институт психоанализа им. К. Г. Юнга, мы еще попадем ниже — раньше Нижинского. Хотя апологеты «звезды русского балета» винят в его безумии «людей из ближайшего окружения, беззастенчиво обворовывавших и постоянно предававших Нижинского», он сам выбрал это окружение, весь стиль жизни. Интересующихся деталями отсылаем на сайты www.russianexpress.net, www.sobkor.ru; здесь ограничимся сутью дела:

«Симпатичный и талантливый сын польских танцоров уже в 18 лет был принят в труппу Русского императорского балета (Мариинский театр); танцуя с М. Кшесинской, А. Павловой и другими примадоннами, Нижинский не уступал им в трактовке как мужских, так и женских образов».

Здесь из карьерных соображений «симпатичный юноша» вступает в интимные отношения сначала с «одним из великих князей», а затем с ведущим балетным импресарио Сергеем Дягилевым (1872–1929), организатором «Русских сезонов» в Париже. Дягилев, прозванный «Шиншиллой» за белую прядь в крашеных черных волосах, полностью подчиняет себе Нижинского еще и обещаниями огромных гонораров за гастроли. Вацлава после скандалов с полицией, вызванных весьма откровенными жестами на сцене, увольняют из Мариинки. Заграничная слава кружит голову, однако не приносит дивидендов:

«За рубежом Вацлав достиг вершин славы, но львиную долю прибыли от его выступлений забирал себе Дягилев. Тогда же он на правах хореографа стал указывать Нижинскому, как исполнять ведущие партии в любимых публикой балетах. Охваченный манией величия, Дягилев стал называть себя Богом Искусства, а Нижинского — своим учеником. Великий актер, считавший Дягилева наглой бездарью, не смог выдержать такого издевательства над музами и сам объявил себя Богом. Он так и подписывал свои письма — «Бог Нижинский».

Шиншилла жестко контролировал и личную жизнь Нижинского, что в конце концов толкнуло «посредника культур» на еще один роковой шаг:

«Дягилев был так упорен, что Нижинский отклонил любовное предложение Айседоры Дункан — в Венеции в 1909 г. она попросила Вацлава стать отцом ее будущего ребенка, но тот наотрез отказался. В 1913 г. в отместку Дягилеву, назойливые наставления которого доводили артиста до бешенства, он неожиданно заявил, что женится на Ромоле — красивой венгерке, крутившейся около танцоров русского балета («графине Пульской» — Н. А.). Свадьба состоялась 10.09.1913 г. во время гастролей в Южной Америке.

Дягилев, в ярости уволив Нижинского, несколько лет не разговаривал с ним и не отвечал на письма. Ромола возбудила против Шиншиллы иск на 500 тыс. франков за работу Нижинского в «Русском балете». Она выиграла тяжбу, но Дягилев так и не выплатил этих денег — теперь он делал все, чтобы вернуть Нижинского. Ромола «тянула» мужа в свою сторону, Дягилев — в свою».

Преуспели оба; сложилось, как говорят французы, menage a trois, не говоря уж о таком пустяке, что одновременно «жена гениального танцовщика постоянно ему изменяла с молодым психиатром, лечившим артиста от шизофрении». Нечего удивляться тому, что лечение оказалось долгим и безуспешным…

Эта история дала бы богатый материал не только психиатрам, но и Достоевскому — будь он жив. Но писатель сам post mortem стал объектом исследования Татьяны Розенталь (1885–1921) — русского психоаналитика швейцарской школы; одни датируют ее статью 1919 г. и именуют «Страдание и творчество Достоевского». Другие относят примечательное событие на год позже:

«В феврале 1920 г. вышел журнал «Вопросы психологии личности» со статьей г-жи Розенталь «Болезнь и творения Достоевского», где автор пытается найти взаимосвязи между психопатологическими качествами характера Достоевского и его творениями. С психоаналитической точки зрения в работе представлено очень много материала, но в теоретической части автор делает несколько неодобрительных замечаний по поводу фрейдовского психосексуального монизма, приписывающего сексуальности побуждающие силы для художественного творчества.

На основе богатого биографического и автобиографического материала автор показывает, что в своих произведениях Достоевский изображает собственное психическое состояние. По всем правилам фрейдовской техники автор тонко раскрывает эдипов комплекс, но его значение для всего творчества писателя отвергается: «Только в регрессивные периоды творчества фантазия творца возвращается к глубоким источникам детских впечатлений и создает из них образы. Психологические структуры самого раннего детства, которые у обычных людей или бесследно исчезают, или принимают безобидные формы неясных психических побуждений, проявлений ревности и воли к власти, у невропатических натур могут оставить более глубокие следы и часто начинают захватывать власть над всей жизнью» (psychoanalyse.narod.ru/rosental).

Недовольство правоверного фрейдиста еретическими отклонениями Розенталь от канонов венского «гуру» понятно, но ведь училась Татьяна в Швейцарии (в 1901–1905, 1906–1911 гг.). А трещины в собственной психике она, вне сомнения, привозила в Альпы с родины — вместе с революционным тезисом о перспективности интеграции идей Фрейда и Маркса:

«Она была очень сложным человеком, и при несомненной огромной творческой одаренности была переполнена глубокой внутренней неудовлетворенностью. За мужественной внешностью и уверенными манерами, за острым интеллектом и ясным мышлением скрывалось постоянное внутреннее беспокойство, мягкая, романтическо-мистическая душа — томик стихов, который появился в Петербурге в 1917 г., лучше всего свидетельствует в пользу этого.

Серьезное обучение г-жа Розенталь начала в 17 лет. Тогда она мечтала о счастье народа и несколько раз прерывала учебу, чтобы участвовать в революционном движении. Г-жа Розенталь занимала важное место в еврейской социал-демократической партии, а во время революции 1905 г. была председателем студенческого союза Высших петербургских женских вузов, проявив себя темпераментным и одаренным оратором.

В 1906 г. она в расшатанном психическом состоянии возвратилась в Цюрих, где долго выбирала между медициной и юриспруденцией. Как она рассказывала, ей случайно попалось фрейдовское «Толкование сновидений», после чтения которого г-жа Розенталь испытала необычайное воодушевление, говорила о новых горизонтах, открывающихся в психологии, о нахождении истинного пути к самопознанию, обнаруженного Фрейдом: «К какой гармонии может привести соединение учений Фрейда и Маркса!»

В 1911 г., после сдачи экзаменов на степень доктора медицины, д-р Розенталь возвратилась в Петербург с прочным желанием распространять учение Фрейда. Она использовала любую возможность, чтобы в научных кругах рассказывать о психоанализе. Она была единственным активным психоаналитиком в Петербурге, и ей удалось поставить психоаналитическую работу на широкую практическую базу. Др Розенталь руководила поликлиникой для лечения психоневротических болезней в НИИ патологии мозга (основанном в 1919 г., руководитель — проф. Бехтерев) и лечила там больных психоаналитическими методами, читала лекции о психоанализе. Но свое самое сокровенное желание она реализовала осенью 1920 г., когда основала и стала руководить больницей для невропсихопатических детей. Д-р Розенталь лелеяла надежду на то, что сможет там в полной мере использовать лечебно-воспитательное воздействие психоаналитических методов. Все свои силы она посвятила деятельности этого учреждения» (psychoanalyse.narod.ru/rosental).

Другой источник дополняет эту характеристику важными деталями:

«В 1911 в журнале «Психотерапия» (Москва) Т. Розенталь опубликовала статью «Опасный возраст Карин Михаэлис в свете психоанализа», идеи которой докладывала на заседании Берлинского психоаналитического общества. С 1911 г. она — член и участник заседаний Венского психоаналитического общества, проводившихся в доме Фрейда. Выходцы из России составляли важную часть окружения Фрейда и его первых учеников; аналитики Вены, Цюриха и Берлина годами вели богатых русских пациентов.

В 1912 г. Татьяна Розенталь вернулась в Петербург. Следующий факт, который мы узнаем о ней — это участие в комитете по встрече Ленина, возвращавшегося в Россию в апреле 1917 г. С полным основанием можно предположить, что все то же глубинное стремление, все то же желание создавать «новую жизнь», привело эту замечательную женщину и в дом Фрейда, и на Финляндский вокзал» (www.wsws.org/ru/).

Но «гражданам кантона Ури» в России, напомним, тесно и посредники новых идей здесь кончают традиционно скверно:

«Недавно из Петербурга поступило печальное известие о смерти выдающегося русского психоаналитика, нашей коллеги г-жи д-ра Т. К. Розенталь. Она покончила с жизнью молодой (ей было всего 36 лет), успешно продвигавшейся в профессиональной карьере, матерью нежно любимого ею одаренного ребенка. Она стала жертвой собственных желаний и сил» (psychoanalyse.narod.ru/rosental).

Так Розенталь, копируя Ставрогина, доказала Фрейду, что зов Танатоса для русских швейцарцев по меньшей мере не слабее зова Эроса. Еще один довод в пользу этого — из жизни наших террористов, доставлявших немалую долю доходов психиатрам альпийской республики. Один из руководителей боевой организации эсеров Б. Савинков, «челночивший» между Россией и Швейцарией, познакомился с новой подопечной в Женеве, куда она приехала «подлечиться» [3]:

«Татьяна Александровна Леонтьева, живя в Женеве, предложила свои услуги боевой организации. С первого же слова в Леонтьевой чувствовалась неисчерпаемая преданность революции и готовность во имя ее на жертву. Особенно понравилась она Каляеву, я же верил его чутью, и потому высказался за прием ее в члены организации. Белокурая, стройная, со светлыми глазами, она по внешности напоминала светскую барышню, какою и была на самом деле.

Леонтьева могла быть полезной делу террора не только своей готовностью отдать за него жизнь. Дочь якутского вице-губернатора, аристократка по матери, связанная с богатым и чиновным Петербургом, она могла надеяться быть представленной ко двору и получить звание фрейлины. Она еще ни в каких революционных делах замешана не была, и в глазах полиции не могла казаться опасной. Это давало нам возможность иметь из хорошего источника сведения о министрах и великих князьях. Предполагалось поэтому, что ее роль пока и ограничится упрочением ее петербургских связей и сообщением нам таких сведений.

Однако вскоре положение Татьяны в большом свете укрепилось настолько, что ей было предложено продавать цветы на одном из придворных балов, где бывает царь. Бал этот должен был состояться в двадцатых числах декабря 1904 г. Леонтьева предложила убить царя на балу. Последний, однако, был отменен.

Убедившись, что в моем присутствии в Петербурге нет необходимости, я решил съездить в феврале 1905 г. в Женеву, чтобы посоветоваться с Гапоном и Азефом о дальнейших боевых предприятиях. Перед отъездом я в последний раз видел Татьяну. Мы зашли с ней в один из больших ресторанов на Морской. Она жаловалась мне на свое тяжелое положение: ей приходилось встречаться и быть любезной с людьми, которых она считала своими врагами — с важными чиновниками и гвардейскими офицерами, в том числе и со знаменитым впоследствии усмирителем московского восстания Мином. Леонтьева, однако, выдерживала свою роль, скрывая даже от родителей свои революционные симпатии. Она ездила на балы и своим поведением старалась не выделяться из барышень ее круга, рассчитывая таким образом приобрести необходимые нам знакомства. В этой трудной роли она проявила много ума, находчивости и такта, и, слушая ее, я не раз вспоминал отзыв о ней Каляева: «Эта девушка — настоящее золото».

В Леонтьевой было много той сосредоточенной силы воли, которою была так богата Дора Бриллиант. Обе они были одного и того же — «монашеского» типа. Но Дора была печальнее и мрачнее; она не знала радости в жизни, смерть казалась ей заслуженной и долгожданной наградой. Леонтьева была моложе, радостнее и светлее. Она участвовала в терроре с радостным сознанием большой и светлой жертвы. Я убежден, что если бы ее судьба сложилась иначе, из нее выработалась бы одна из тех редких женщин, имена которых остаются в истории».

В планы Леонтьевой входило застрелить государя на следующем балу из револьвера, спрятанного в букете цветов. Однако уже 16 марта ее арестовали — за хранение динамита. Дальнейшие события Савинков, сознающий свою вину, излагает так [3]:

«Дело в отношении большинства арестованных 16–17 марта было прекращено по манифесту 17 октября, а обвинение в отношении Леонтьевой — «за душевной болезнью», как сказано в официальном документе. Вскоре по выходе из Петропавловской крепости Татьяна уехала за границу, чтобы через Гоца отыскать боевую организацию. До меня и до Азефа дошло известие о ее желании снова работать. Мы высоко ценили Леонтьеву, но, не видя ее, не могли знать, насколько она оправилась от своей болезни. Посоветовавшись поправиться.

Но произошло досадное недоразумение. Леонтьева поняла мое письмо как отказ ей в работе, т. е. приписала мне то, чего я и думать не мог: она всегда была в моих глазах близким товарищем, и для меня был вопрос только в одном — достаточно ли она отдохнула после болезни? Поняв мое письмо как отказ боевой организации, Леонтьева примкнула к партии эсеров-максималистов. В августе 1906 г. в Швейцарии, в Интерлакене, во время завтрака она выстрелила в старика, сидевшего за соседним с нею столом, в уверенности, что перед нею бывший министр внутренних дел П. Н. Дурново. Произошла ошибка: старик оказался не Дурново, а французом по фамилии Мюллер.

с Азефом, я написал ей письмо, в котором просил ее пожить за границей, отдохнуть и 

Покушение это не было личным делом Леонтьевой. Оно было организовано максималистами, и ответственность за печальную ошибку не может ложиться на нее целиком. В марте 1907 г. Леонтьеву судили в Туне швейцарским судом и приговорили к 4 годам тюремного заключения».

Швейцарские психиатры оплошали; нарастающее в душной атмосфере эмиграции безумие сыграло в нелепом теракте не меньшую роль, чем «ошибка» эсеров, жертвой которой пал 70-летний миллионер Шарль Мюллер из Парижа. Вскоре Леонтьева умерла, оставаясь «гражданкой кантона Ури».

После сказанного о Швейцарии не удивляет тот факт, что именно уроженка России Сабина Шпильрейн первой (опередив самого Фрейда!) сформулировала здесь фундаментальный постулат науки о безумии. Пациентка-истеричка, ученица (и любовница — как же без этого…) К. Г. Юнга, она в 1911 г. выступила с докладом «Деструкция как причина становления» на одной из «фрейдовских сред»:

«Именно на той «среде» ею и была высказана идея о неразрывной связи между Танатосом и Эросом — инстинктом смерти и инстинктом продолжения рода. Тогда Фрейд снисходительно выслушал выступление психоаналитика-новобранца, найдя его «логически стройным». Лишь годы спустя он впервые сам высказался о дуальной теории влечений, «забыв» при этом сослаться на то давнее выступление Шпильрейн, предвосхитившее его поздние мысли о влечении к смерти.

На Западе о Сабине Шпильрейн сегодня пишут книги, снимают фильмы, проводят научные конференции. На Бродвее даже идет мюзикл, в основу которого положены факты и домыслы об отношениях Шпильрейн, Юнга и Фрейда. В России же об этой женщине мало что известно. Даже в Ростове — городе, где она родилась, училась и погибла,— в перипетии ее личной и научной жизни посвящен узкий круг людей. Эта женщина — все еще тайна» (culture.pravda.ru).

Что делать — коренная Россия издавна не приемлет швейцарских идей; снивелировала она и «малышку» Сабину, хотя и иначе, чем ее подругу Розенталь… О жизни и смерти загадочной посредницы между Фрейдом и Юнгом, «матери психоанализа» (во всех смыслах!), как ее иногда величают,— речь впереди.

Литература

  1. Давыдов Ю. Омут // Пути в незнаемое. Сборник 17.— М.: Советский писатель, 1983.— С. 366–414.
  2. Шишкин М. Русская Швейцария. Литературно-исторический путеводитель // Дружба народов.— 2001.— № 4 (itogi.ru).
  3. Воспоминания террориста / Борис Савинков. Избранное.— М.: Новости-АПН, 1990.— С. 23–306.

Продолжение следует.





© Провизор 1998–2017



Грипп у беременных и кормящих женщин
Актуально о профилактике, тактике и лечении

Грипп. Прививка от гриппа
Нужна ли вакцинация?
















Крем от морщин
Возможен ли эффект?
Лечение миомы матки
Как отличить ангину от фарингита






Журнал СТОМАТОЛОГ



џндекс.Њетрика