Логотип журнала "Провизор"








Страсти по хирургии

Н. П. Аржанов, г. Харьков

Феномен Амосова многогранен. Но все, кто писали о нем и при жизни, и потом, неизменно начинали перечень его главных достижений с хирургии:

«Известный хирург, делающий сложнейшие операции на сердце, взволнованно рассказывает о самоотверженном труде врачей, об их неутомимой борьбе со смертью, высказывает интересные мысли о кибернетике, о применении ее в медицине, в изучении человеческой психики».

«Академик, известный хирург-кардиолог, ученый, много работавший также в кибернетике, психологии, социологии, других областях современного знания».

«Николай Михайлович сумел в одной, отпущенной человеку жизни, совместить три: великого хирурга, замечательного писателя, блестящего мыслителя-публициста».

«Феномен академика Амосова широко известен. Первые в Советском Союзе радикальные операции при заболеваниях легких, а затем дерзновенный прорыв в хирургию сердца… Аппарат искусственного кровообращения и протезы сердечных клапанов своей конструкции…».

Да и сам Амосов сорок лет в книгах, статьях, интервью утверждал: хирургия — самое главное и для него лично, и для людей (больных); все прочее — лишь дополнение:

«Так прошла жизнь. Что в ней было самое главное? Наверное — хирургия. Операции на пищеводе, легких, особенно на сердце, делал больным при угрозе скорой смерти, часто в условиях, когда никто другой их сделать не мог; лично спас тысячи жизней. Конечно, у меня были ошибки, иногда они кончались смертью больных, но никогда не были следствием легкомыслия или халатности. Я обучил десятки хирургов, создал клинику, потом институт, в которых оперировано свыше 80 тысяч только сердечных больных. А до того были еще тысячи с другими болезнями, не говоря уже о раненых на войне. Хирургия была моим страданием и счастьем.

Все остальные занятия были не столь эффективны. Кибернетика служила лишь удовлетворению любопытства, если не считать двух десятков подготовленных кандидатов и докторов наук. Разве что пропаганда «режима ограничений и нагрузок» принесла пользу людям. Книга «Раздумья о здоровье» разошлась в нескольких миллионах экземпляров. То же касается и повести «Мысли и сердце». Наверное, потому, что она тоже замыкалась на хирургию. На страданиях.

Если бы можно было начать жить сначала — я выбрал бы то же самое: хирургию и в дополнение — мудрствование над вечными вопросами философии: истина, разум, человек, общество, будущее человечества».

«Я не преувеличиваю свою науку. Польза от нее иллюзорна — несравнимая с хирургией».

«Да, я позволял себе говорить больше, чем другие. Но все равно был страх — за работу. Прогонят, думаю, от хирургии, что буду делать? Я без хирургии не мог».

Даже весьма трезво оценивая личный вклад в прогресс, Амосов не любил, когда хирургия волей случая не оказывалась в первом ряду списка его заслуг перед обществом:

«Убеждаюсь, что знают меня. Но не как хирурга или писателя, а как пропагандиста по здоровью: «Это тот, который про бег и капусту…». Придумали даже: «Жить по Амосову…». Сомнительные лавры для хирурга, не правда ли?»

«Миф об Амосове»: хирург с мировым именем, талантливый ученый, изобретатель, кибернетик, писатель, спортсмен, общественный деятель. Видите, сколько ролей мне надавали люди.

Действительность гораздо скромнее. Уровень хирургии — отечественный, не мировой (известность от популярных книг). Изобретатель скорее с приставкой «горе» (в активе только первый АИК и клапаны). Кибернетик? Односторонний, без должного знания математики. Писатель? Нет, не назовусь. В жизни хотел играть только одну роль — честного работника. Даже это удавалось не всегда».

И сегодня Амосов, безусловно, решительно отверг бы высокопарные титулы «признанного идеологического лидера нашего общества», «совести нации», которыми его наградили в некрологах. Благодарность больных, спасенных хирургией, для него важнее наград:

«— На Украине вас назвали «Человеком столетия» — как гетмана Богдана Хмельницкого и поэта Тараса Шевченко. Как вы восприняли этот титул?

— Он меня скорее смущает. Я мало значения придаю наградам. Самое важное для меня, что спустя десятилетия ко мне приходят бывшие пациенты и говорят, что чувствуют себя нормально».

Итак, хирургия — счастье. Она дает своим адептам опьяняющее ощущение всемогущества, причастности к сонму небожителей, борьбы и победы, заставляющее стремиться испытать его снова и снова:

«Все-таки непередаваемое ощущение могущества у хирурга, когда он делает сложную операцию при болезни абсолютно смертельной… Прямо бог!»

«Хирурги любят делать сложные операции, даже рискованные — в этом прелесть профессии».

«Я все оставил, только оперировал и оперировал. Отпуск прошел и еще прихватил месяц. Каждый день делал по две операции и только сложные. Шесть-восемь часов без перерыва, потом сидел возле больных, пока не проснутся. Окружающие дома и в клинике смотрели на меня с опаской: «ненормальный». Это называется — страсть».

«Хирургия дала мне такие страсти, которых не может дать ничто другое. Я видел небо! Я — творец. Я — исполнитель. Совесть — вот мой главный судья. Нож — вершина медицины. Терапевты — низшая раса».

Путь Амосова в хирургию был не прямым, хотя с медициной и с образцом профессиональной этики его столкнули первые же годы жизни. Мать его, окончив в Петербурге школу повивальных бабок, в 1909 г. стала акушеркой фельдшерского пункта в селе Ольхово Череповецкого уезда. Здесь она вышла замуж, здесь у нее родился сын Коля (6 декабря 1913 г.), здесь провела всю оставшуюся жизнь («Маме не везло до конца. Она умерла в пятьдесят два года от рака желудка»). Муж ушел на войну летом 1914 г. и всю ее провел в германском плену. Вернувшись, вскоре завел другую семью.

«Мама для меня воплощала все, она осталась для меня самым идеальным человеком».

«В медпункте были ожидальня, приемная и аптека — там стояли шкафы с лекарствами, длинный стол и всякий инвентарь. Аптекой ведала мама, я помогал ей делать лекарства. Главная работа акушерки — ездить на роды. Одного у меня в памяти не осталось, потому что этого не было: подарков. Вообще никогда, ни разу не взяла она от своих «баб» даже самой малости. Помню, как мама бросила с высокого крыльца корзиночку с яйцами, они катились вниз, бились, оставляя желтые потеки на ступеньках».

«Жили очень скудно: мама не брала подарков от пациенток. Так она осталась для меня примером на всю жизнь».

Лишь в самых последних текстах Амосов, за личное бескорыстие названный в некрологах «едва ли не последним в Украине врачом-бессребренником», все же оправдывает коллег, не отказывающихся от подношений:

«Был я в Америке, в клиниках. Не забуду, видел одну сцену. Кончилась операция с искусственным кровообращением — тяжелая, утомительная. Больной еще в операционной, чуть живой. И тут же, в углу, собрались хирурги и анестезиологи. Что-то говорят вполголоса и пишут на бумажке. Я спросил переводчика, что они делают. Он послушал и говорит: «Деньги делят за операцию».

Так стало противно. Сказал переводчику, не утерпел. Он удивился: «А что, разве они их не честно заработали?». Что ответишь? Разве бы наши так могли?».

«Проповедь «раскрепощения личности» без идеи Бога привела сегодня лишь к потере совести. К сожалению, это коснулось и нашего медицинского сословия. «Берут», скажем осторожно, почти все, кому дают. А многие и сами просят.

Все-таки это не дело — конверты «из-под стола» или в карман докторского халата. Практика эта — увы! — стала повсеместной. Она унизительна для человеческого достоинства. Хотя… ко всему можно привыкнуть…»

«Если врач не отказался от положенных в карман 20 долларов, некоторые считают, что он уже подлец. Да, не вернул доллары, и не потому, что у него низкая мораль, а потому что зарплата низкая. Вот если врач лечит больного за деньги и при этом назначает ему ненужные лекарства, ненужные операции, дает ненужное освобождение от армии, это грех».

Вопреки впечатлениям раннего детства (а может быть, вследствие их?) биография Амосова долго развивалась в сторону от медицины:

«Окончил механический техникум в Череповце и стал механиком. Осенью 1932 г. начал работать в Архангельске, начальником смены на электростанции при большом лесопильном заводе. В 1934 г. женился и начал учиться в Заочном индустриальном институте. Но, по большому счету, меня прельщала не инженерия, а теоретическая наука с уклоном в биологию. Университет — вот куда хотелось».

Амосовы ездили поступать и в Ленинградский, и в Московский университеты, но сдавать там экзамены так и не рискнули. Вслед за женой (за компанию?) Амосов поступил в Архангельский мединститут, но занимался, по собственному признанию, «между делом» (учиться на инженера-энергетика продолжал параллельно):

«Испугавшись экзаменов в МГУ, я вернулся в Архангельск поступать в медицинский институт. За три года до этого его создали на голом месте. Дали два старых трехэтажных здания. На кафедрах, понятное дело, электроники не было, зато трупов для анатомички сколько хочешь.

В 1935 г. поступили вместе с женой. Заниматься было легко, и я заскучал. В это время началось стахановское движение, как раз для меня. За первый год учения окончил два курса. Все время подрабатывал преподаванием».

«Практическая медицина не увлекала. Перед окончанием института директор предложил аспирантуру по военно-полевой хирургии. Выбора не было — согласился. Так прозаически я попал в хирургию».

Проза была и дальше: поиски не давали того, что хотелось душе — независимости:

«В 1939 г. с отличием окончил институт. В августе началась моя хирургическая деятельность — травматологическая клиника, культурная. Но все равно мне не нравилось. Не лежала душа к хирургии, а к такой бедной — в особенности. Решил просить в Министерстве здравоохранения о переводе в аспирантуру на физиологию. Четыре дня ходил в Москве по начальникам — не разрешили. Надумал попытать счастья в родном Череповце.

И вот сразу — дали заведовать отделением на пятьдесят коек межрайонной больницы. Но тогда была полная уверенность, что справлюсь. К счастью для пациентов, она оправдалась».

Рубежом стала война: только здесь родился «настоящий», узнаваемый Амосов. Война сделала из него хирурга, научила настоящему творчеству и большим страстям; здесь он встретил вторую (и последнюю) жену. Уже тогда он начал писать (дневники, статьи, диссертации):

«Началась Отечественная война. Через пару дней был назначен ведущим хирургом в полевой подвижной госпиталь ППГ-22-66. В этом госпитале и в одной должности прослужил всю войну с Германией и с Японией.

Была очень напряженная работа с тяжелоранеными, много смертей и душевных переживаний. Тогда же разработал свои методы операций, снизившие смертность, написал первую диссертацию и представил в Московский мединститут. До того ни одной диссертации не видел. В 1944 г. получил извещение из Москвы, что на мою диссертацию дан отрицательный отзыв: ученая карьера пока не состоялась.

За войну я стал опытным хирургом, мог оперировать в любой части тела. Особенно преуспел в лечении ранений груди, суставов и переломов бедра. У меня сохранились записи и отчеты за всю войну. По свежей памяти, еще на Дальнем Востоке, написал несколько научных работ, вторую диссертацию. Раненых прошло чуть больше 40 тысяч. Умерло свыше семисот: огромное кладбище, если бы могилы собрать вместе».

Такой Амосов уже не мог остаться в Манчжурии — лечить пленных японцев, больных тифом. Он страстно, не стесняясь в средствах, рвется к настоящей, своей хирургии, требуя помощи от всех, кто мог помочь — от министров-академиков до медсестры:

«Уйти из армии с Дальнего Востока можно было лишь по блату. Когда поехали в отпуск 1946 г. в Москву, меня спасли инженерный диплом и министр медицинской промышленности — он обратился к военному начальству, чтобы меня отпустили. Для оформления отставки пришлось снова ехать на Восток. Там, за два месяца ожидания, написал еще одну — третью уже — диссертацию о ранениях коленного сустава.

В Москве прожили только до марта 1947 г. Меня академик С. Юдин назначил заведовать отделением в Институте Склифосовского: там было много неработающих аппаратов — задача для инженера. Работа не нравилась: техника не интересовала, а оперировать не давали. Смотреть чужие операции надоело. Задумал уезжать.

Работу устроила наша бывшая госпитальная старшая сестра из Брянска, Л. В. Быкова. Меня взяли главным хирургом области и заведующим отделением в областную больницу. Шесть лет прошли, как в сказке. Отличная работа, отличные люди. Но главное — работа. Много сложных больных и новых операций — на желудке, на пищеводе, на почках — во всех областях тела. Но самыми важными были резекции легких — при абсцессах, раках и туберкулезе. Их я никогда не видел, методику разработал самостоятельно и за четыре года прооперировал больных больше всех в Союзе.

Диссертацию (третью) защитил в 1948 г. в Горьком. Через год уже выбрал тему для докторской: «Резекции легких при туберкулезе».

Один за другим мелькали города, и вот извилистые пути карьеры привели Амосова в Киев, который поначалу ему не понравился «бедностью» хирургии. Но только сейчас он, наконец, был признан корпорацией:

«В декабре 1951 г. состоялся мой бенефис и посвящение в настоящие хирурги. Было это на III конференции по грудной хирургии. Получил аплодисменты. После заседания А. Н. Бакулев (президент Медицинской академии) подозвал меня и сказал: «Хорошая диссертация могла бы получиться…»

«Оперировал много, и в 1952 г. диссертация была готова. Тут подвернулся Киев: сделал в Институте туберкулеза доклад и показал операции. Директор пригласил работать. Возможностей для карьеры в Брянске не было, решился, и в ноябре 1952 г. переехали.

В Киеве сначала все не нравилось: хирургия бедная, больных мало, помощники ленивые. Очень тосковал, ездил в Брянск оперировать. В марте 1953 г. защитил диссертацию. С малым перевесом голосов, но все же выбрали на кафедру в Мединституте. Здесь была новая клиника, сложные больные. Работа пошла».

Однако, «когда цель достигнута, наступает адаптация, привыкание. Чтобы счастье вернулось — нужны новые цели, напряжения и действия». И Амосов бросил вызов кардиохирургии. Счастье вернулось, однако с операциями на сердце связаны не только большинство полученных Амосовым наград и званий, но и тяжелые страдания и сомнения в себе и в хирургии:

«На сердце начал оперировать в 1955 г. В январе 1957 г. клиника переехала в новое трехэтажное здание, а осенью я ездил на конгресс хирургов в Мексику. Там увидел операцию на сердце с АИК и очень увлекся. Поскольку купить аппарат было невозможно, то разработал собственный проект. Первая удачная операция с искусственным кровообращением — в 1960 г. (до этого умерли двое больных — в 58-м и 59м гг.). В шестьдесят втором придумал лепестковые искусственные клапаны».

«С 1962 г. началось восхождение моей карьеры, причем без усилий с моей стороны. В начале года избрали членом-корреспондентом АМН. Затем в тот же год присудили Ленинскую премию — в компании четырех легочных хирургов. 1969 г. — академик Украинской АН. Потом — три государственные премии Украины — за хирургию и кибернетику. В 60 лет дали Героя Соцтруда. Потом еще были ордена Ленина, Октябрьской революции — это не считая четырех орденов за войну».

«Но… может быть, в самом деле, существует «Закон расплаты»? «Получил удовольствие — заплати несчастьем?» Я — заплатил. И еще не знаю, сколько буду платить».

«Уже думаешь — достиг! И тут тебя — раз! раз! Лежишь потом мордой в грязи».

«Несчастья начались сразу после моего юбилея и награждений (за все надо платить!). Возросла частота осложнений и смертей. Думал бросать хирургию, перешел на зарплату в Институт кибернетики. Но не так просто уйти».

Трудно быть богом. И уйти невозможно — Амосов признается, что не слышал хотя бы об одном хирурге, который ушел бы сам. Отравляющего душу чувства вины, которым Амосов наполнил первую же свою книгу (автору подборки эти шокирующие строки, прочтенные в далеком 1965 г., запомнились до сих пор), для этого недостаточно:

«Это морг. Безобидный маленький домик стоит в углу институтского сада. Светло. Яркая зелень. Цветы. Кажется, по этой тропинке ходит Красная Шапочка. Нет. Здесь носят трупы.

Я — доктор. Я иду на вскрытие. Никакой врач не любит этой процедуры — провожать свою работу в покойницкую. Лежат эти покойники в памяти, всю заполнили. Дышать трудно».

«Возможно, постороннему покажутся однообразными все эти «случаи» кровотечений, закупорок бронхов, сердечных слабостей, мозговых эмболий, внезапных фибрилляций сердца, отказов АИКа, поломок дыхательных аппаратов, пневмоний и просто внезапных необъяснимых смертей. Тягостных разговоров с родственниками.

Нет, для меня все случаи разные. Одинаково только одно: чувство вины при смертельных исходах. Свыше шестисот умерших после операций».

«Все это настолько мучительно, что вот уже пятнадцать лет собираюсь бросить хирургию и целиком переключиться на кибернетику».

«В июле 1982 г. произошел очередной душевный кризис: часто умирали больные. Объявил, что на все лето бросаю хирургию и буду заниматься только кибернетикой».

Амосов мучительно пытается найти себе «какое-то оправдание перед богом или перед собой — это все равно». Ищет причины частых смертей (умирает каждый пятый-шестой), и находит: они — в ошибках, в неточности и приблизительности медицинской науки. Натиском, страстью с этим не справиться. Нужен точный расчет:

«Нет, нас никто не называет убийцами: благородные цели, человек в опасности, врач мужественно борется за его жизнь, ну и иногда — проигрывает. Что поделаешь?»

«Нужна людям хирургия или нет? Конечно, нужна. Не все же больные умирают. Большинство поправляется и потом наслаждается жизнью. Пока она дает им эту возможность… Конечно, вначале жертв бывает много, но, к сожалению, без этого не обойтись».

«Куда не денься, а смерти будут. Нельзя ждать, пока медицина сделается точной. Пройдут десятилетия, много больных перемрет, не дождется. Человек не может не ошибаться при расчетах в любом деле. За наши ошибки платят жизнями. Чтобы научиться мастерить, нужна практика. Испорченные вещи. Наши вещи — люди».

«Так отчего же умирают больные? Все сделано правильно, а человек умирает. Во-первых, может быть, не сумели рассчитать. Врач оказался неумен. Во-вторых, потому, что самого расчета нет. Наука плоха. Мой знакомый математик вообще не признает медицину наукой. Нет расчета — нет науки».

В поисках точной, безошибочной модели уходило время. Подступала старость, но прежняя страсть все не отпускала Амосова, и он неохотно оставил скальпель — не столько по усталости, сколько из соображений приличия:

«Летом 1983 г. наша клиника отделилась от Тубинститута и превратилась в самостоятельный Институт сердечно-сосудистой хирургии. Для этого мне пришлось идти в ЦК КПУ, к В. В. Щербицкому. По его же настоянию меня назначили директором. Очень не хотелось».

«Когда в апреле 1983 г. я был вынужден (почти со слезами) согласиться хотя бы на год стать директором, мне было жалко безнадежно упускаемых возможностей почитать, написать, пофилософствовать, помоделировать, А как откажешься? Ведь я действительно могу руководить клиникой лучше других».

«В декабре 1988 г. я решил оставить пост директора, но продолжать операции. В 1992 г. закончилась моя хирургия. После операции от инфекции умерла больная, и я решил, что негоже в 80 лет оперировать сердце».

Пора было успокоиться, но операции снились ночами. Столь же страстно, как прежде оперировал, Амосов писал новые книги — по мнению коллег, «подсознательно воссоздавая сублимацию утраченной хирургии». Говоря о хирургах Запада, он все еще с трудом скрывал обиду на то, что уступил им, что отстал от них уже лет на тридцать.

«Пересадку сердца я так и не сделал. Комплекс не мучает из-за этого, потому что никогда не считал себя хирургом высшего класса, но все же обидно. Переступить не смогли — казалось немыслимым кощунством».

«Не будем лукавить: наши медицина и наука в сравнении с западными всегда были второсортными. К примеру, в нашем — хорошем! — институте 110 врачей делают в год 1500 операций с искусственным кровообращением, оперируют около 30 хирургов. В Америке для этого обходятся в 5 раз меньшими «мощностями» и имеют лучшие результаты. Обидно».

Истинное смирение страсти к Амосову так и не пришло. И как, вероятно, тягостно ему было ощутить подавляющее превосходство зарубежной кардиохирургии (и второсортности своей), так сказать, на самом себе:

«Амосов знал: нужно заменить аортальный клапан и, наверное, наложить шунты на коронарные артерии. Но таких операций ни в его институте, ни в Москве, в возрасте после восьмидесяти, не делали. И вдруг Анатолий Руденко, отличный хирург из амосовской клиники, рассказал о впечатлениях от командировки в клинику профессора Кэрфера вблизи Дюссельдорфа. Оперируют в любом возрасте — от шунтирования и замены клапанов до трансплантации. Смертность 1-3%. Настоящая фабрика обновления сердца».

«Я восхитился, но даже не подумал: «Вот бы мне!», — пишет Амосов.— так далеко… Да и стоит ли? Поживу еще с годик…

Специализация клиники Кэрфера — «большая сердечная хирургия». Методика операций — до 20 в неделю — определяется термином «высокая технология». У меня до сих пор не укладывается в сознании: сложная операция на сердце с гарантией в 95-98%. Но похоже, что это факт. Да, у нас тоже делают такие операции, но только до 65 лет, и со значительными ограничениями по тяжести состояния».

Это и было реализованное другими то самое будущее кардиохирургии, в которое он верил столько лет. Нет, не просто верил — старался рассчитать по всем правилам науки. Вкладывал в него смысл жизни:

«Спасать людей. Делать сложные операции. Разрабатывать новые — лучшие. Чтобы меньше умирали. Учить других врачей честной работе. Наука, теория — чтобы понять суть дела и извлечь пользу. Это мое дело. Им я служу людям. Долг. И еще есть мое личное дело — для чего все это? Я хочу знать. Хочу пощупать расчеты, по которым предсказывается будущее».

Теория подвела и сил не хватило — молодые пошли к будущему более коротким путем. И Амосову пришлось вспомнить (как всем нам предстоит) написанные много лет назад собственные беспощадные слова:

«Не заблуждайся: трудам твоим грош цена. Пройдет несколько лет, и никто их читать не станет, все безнадежно устареет. Сегодня мои статейки и книги о хирургии желудка и легких никому не интересны, то же будет с работами о сердце. Мысли — эгоисты: «Я все-таки способствовал этому прогрессу». Но какое это имеет значение? Разве это хоть чуточку изменило мир?».

Рискнем ответить: хирургия, пламенная страсть Амосова — вряд ли. А вот то остальное, что он сам пренебрежительно именовал малополезными дилетантскими увлечениями — наверняка намного переживет страсти по хирургии, затронувшие много меньше людей, чем его общие идеи. К этому еще предстоит вернуться.

Великие тоже люди, и потому нередко ошибаются в самооценках. Толстой искренне считал главным делом своей жизни не романы, а религиозные нравоучения для народа. Лишь время, смиряющее волны людских страстей, отсевает истинные ценности от преходящих.





© Провизор 1998–2017



Грипп у беременных и кормящих женщин
Актуально о профилактике, тактике и лечении

Грипп. Прививка от гриппа
Нужна ли вакцинация?
















Крем от морщин
Возможен ли эффект?
Лечение миомы матки
Как отличить ангину от фарингита






Журнал СТОМАТОЛОГ



џндекс.Њетрика