Университеты Павла Дауге

Н. П. Аржанов, г. Харьков

Продолжение; начало см. в «Стоматолог» №№ 6’2005, 7’2005

Революция 1905 г., как пишут советские биографы, «дала выход стремлениям П. Г. Дауге служить народу». Впервые за 10 лет «монотонного и серого существования» Павел Георгиевич сбросил маску преуспевающего дантиста-частника и открыто пустился во все тяжкие [1]:

«Весь 1905 г. П. Г. Дауге провел в интенсивнейшей партийной работе, большей частью агитационной. Кроме того, дом П. Г. служил связующим и организующим центром, где бывали заседания Московского комитета (МК), куда приходили представители ЦК РСДРП, где хранились партийные денежные суммы и т. д.».

Но прежде, чем перейти к перипетиям бурного 1905 г., вспомним, что существует версия их предыстории, отличная от приведенной выше. В романе С. Мстиславского «Грач — птица весенняя» о последних полутора годах жизни Н. Э. Баумана (1873–1905) эпизод первого появления Николая Эрнестовича на конспиративной квартире МК изрядно противоречит тому, что написано об этом в № 7, 2005.

Согласимся, для романа нормально, что все герои, кроме Грача, носят другие имена, а стоматолог, державший явку, портретно не схож с Дауге [2]:

«Комитетская явка оказалась у зубного врача. «Докторскими» явками подпольщики пользовались особенно охотно: ходить «пациентом» можно, не возбуждая подозрений ни в швейцаре, ни в прислуге. Да и хозяина не подведешь: врач по самой профессии своей не отвечает за тех, кто заходит к нему на квартиру, даже если, как сегодня у зубного врача Вильгельма Фердинандовича Фохта, соберутся сплошь социал-демократы.

У доктора Фохта прием по записи. Кто и как докажет, что все на этот день в списке помеченные фамилии — фальшивые, что никаких пломб он не клал и никаких зубов не лечил; что все это — декорация, а на деле — очередное заседание МК РСДРП? Если бы даже в забронированные комитетом часы позвонил случайный пациент, доктор ответил бы ему, как ответил Бауману, пришедшему в указанный час на явку в зубоврачебный кабинет:

— Простите, сегодня я вас принять не смогу: запись на сегодня и на ближайшие дни заполнена. Не раньше среды на той неделе.

Он сказал Бауману так потому, что Бауман — в целях некоторого испытания явки — не сказал сразу же пароля. Доктор открыл ему сам: на эти часы он отпускал прислугу и сам выходил на звонки — принимать пароль. Впрочем, до формальностей дело доходило редко, так как доктор был приятелем секретаря комитета и знал всех членов в лицо.

На этот раз лицо было незнакомое».

Неожиданно к членам МК, изображающим очередь к дантисту, присоединяется шпик, также решивший сыграть пациента с зубной болью. Хитрый Бауман пропускает «ургентного» филера вне очереди, и доктор Фохт, наслаждаясь властью над классовым врагом, вырывает несчастному два зуба. Заметим — без анестезии, что на Дауге не похоже. Но затем романный стоматолог проявляет постыдное малодушие [2]:

«Доктор теперь не знал, правильно ли он сделал, что вырвал два здоровых зуба этому агенту. Когда он рвал, у него не было колебаний: проучить этого каналью как следует. Было весело и злорадно. А сейчас осознал, что эта жестокая шутка может перевернуть всю его налаженную и сытую жизнь... И он, Вильгельм Фердинандович Фохт, известный, прекрасно зарабатывавший дантист, может оказаться в какой-нибудь Чухломе или Сольвычегодске, куда высылает одним взмахом пера всесильное охранное отделение...

На сердце заныло. Он почувствовал раскаяние. Сначала — в жестоком и необдуманном своем поступке; минутою позже он раскаивался уже и в том, что вообще связался с подпольем. Правда, он согласился предоставить квартиру для явок только потому, что Григорий Васильевич — давний его пациент, уважаемый присяжный поверенный — заверил: социал-демократы признают только легальные методы борьбы и, конечно, ни о каких восстаниях или, еще того хуже, бомбах речи у них быть не может.

Он поверил, разрешил собираться раз в неделю... и вот — сам пошел на акт, нарушающий не только врачебную этику, но и политически угрожающий самыми потрясающими последствиями.

Шпик с ненавистью глянул на доктора и встал. От этого взгляда у доктора похолодели ладони и по спине прошла морозная, колючая дрожь.

— Я беру десять рублей за операцию, — проговорил он, храбрясь и пятя грудь. — Но вы, по-видимому, нуждающийся и... служащий. С нуждающихся и служащих я не беру».

А на самом дне морального падения хозяин явки и вовсе изменяет делу партии, что и показано с обилием деталей, ведомых лишь профессиональному конспиратору [2]:

«Доктор решился.

— Мне прискорбно, — сказал он, став за кресло и крепко держась за резную спинку,— но я вынужден просить вас, господа, прекратить сегодняшнее собрание и впредь забыть этот адрес.

Он поклонился и не глядя попятился к двери.

— Позвольте, Вильгельм Фердинандович! — окликнул Григорий Васильевич. — Тут какое-то недоразумение. Я сейчас разъясню...

— При чем тут разъяснения? — резко и презрительно возразил студент. — О чем разговаривать? Ясно — господин Фохт струсил шпика.

— Струсил? — доктор побагровел от негодования. — Я ему вырвал два зуба!

В приемной стало тихо. Козуба сплюнул брезгливо.

— Самоубийство! — сказал Бауман, сдерживая затрясшиеся от смеха плечи. — Почтим вставанием.

Григорий Васильевич и Густылев хотели разъяснить доктору, какую огромную он делает ошибку, разрывая с ними накануне революции, которая не замедлит высоко оценить всякую жертву, принесенную ей в свое время. Но зловещее слово «жертва» сразу же разожгло еще пуще в груди доктора Фохта все терзавшие его страхи. Спать по ночам спокойно он уже больше не сможет, потому что каждую секунду придется ждать: вот-вот позвонят с обоих ходов квартиры — парадного и черного, — сразу ввалятся, гремя шпорами и палашами, и заберут его в крепость, в каземат, в равелин, в бастион, в эшелон...

Каменный мешок, решетка, сырость, мокрицы, крысы, которых доктор боялся больше всего на свете. Еще ребенком он отчаянно разревелся на балете «Щелкунчик», когда появились по ходу действия крысы. Было особенно страшно от того, что эти переодетые в хвостатые костюмы люди на сцене и есть самые настоящие крысы, а те, что под полом — только еще «приготовительные» (другого выражения ученик приготовительного класса не подобрал).

«Жертва» — это не слово для порядочного дантиста. С революцией или нет — он всегда будет иметь, кому пломбировать зубы: так было от сотворения мира. Надо уметь пломбировать — этого довольно, чтобы жить хорошо при каждом режиме. Не надо только соваться в политику. Он был дурак, что полез. Второй раз он такой ошибки не сделает. Нет, нет! Он «имеет честь кланяться».

Но зачем писатель показывает «хорошим» доктора другой специальности — микробиолога, а зубного врача — трусом и предателем? Попробуем разобраться, хотя для этого придется надолго оторваться и от стоматологии, и от революции 1905 г.

При написании романа (издан в 1936 г. под названием «Бауман», а в 1937 г. — под общеизвестным) все сотрудники Северного бюро ЦК, собиравшиеся у Дауге, были живы и могли рассказать писателю, что на самом деле происходило в кабинете стоматолога.

Ленгник, тоже сын сельского учителя из Латвии, после революции в большую партийную политику не «высовывался» и умер своей смертью:

«Ленгник Фридрих Вильгельмович (1873–1936) — советский партийный и государственный деятель. Член партии с 1893 г. В 1896 г. окончил Петербургский технологический институт. Тогда же арестован по делу «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» и выслан в Енисейскую губернию.

Участник Октябрьской революции 1917 г. в Петрограде. Был членом коллегии ВСНХ, Наркомвнешторга. Отстаивал необходимость создания профшколы нового типа, ликвидации ремесленных школ и ученичества. Один из организаторов Государственного комитета по профессиональному образованию (1918). С апреля 1919 г. возглавлял Секцию профессионально-технического образования при Наркомпросе. В 1923 г. член коллегии НК РКИ СССР, в 1928–29 гг. руководил Комитетом по стандартизации. Делегат XIII–XVII съездов партии; избирался членом ЦКК ВКП(б). Опубликовал ряд научно-технических статей по вопросам стандартизации и изобретательства».

Другой завсегдатай кабинета Дауге также мало проявил себя в борьбе с классовым врагом. Несмотря на это, помещичий сын с белорусского Полесья, любитель роз (вывел ряд новых сортов!), был похоронен у кремлевской стены; именем главного краеведа СССР назвали поселки и заповедники, улицы и пароходы:

«Смидович Петр Гермогенович (1874–1935) — советский государственный и партийный деятель. Член партии с 1898 г. Учился в Московском университете, в 1894 г. исключен, выслан. Окончил Высшую электротехническую школу в Париже (1897), работал на заводах Бельгии. С 1898 г. с бельгийским паспортом вернулся в Россию, работал монтером; арестован за антигосударственную пропаганду и выслан за границу «как иностранный подданный». В 1902 г. транспортирует газету «Искра» из Марселя в Батум. С 1903 г. в России, участник восстания в Москве в декабре 1905 г. Арестован, выслан в Вологодскую губернию. С 1910 г. начальник электростанций в Калуге, затем — в Москве.

В октябре 1917 г. — участник вооруженного захвата власти в Москве большевиками (член московского Военно-революционного комитета — ВРК). Подписал договор о капитуляции защитников Москвы. В 1918 г. — председатель Моссовета (организовывал продотряды, мобилизацию в Красную армию); начальник отдела снабжения 5-й армии, председатель реввоентрибунала Южного фронта. С конца 1918 г. — председатель Московского губернского совнархоза. С 1920 г. работал в Президиуме ВЦИК (заместитель председателя), участвовал в подавлении восстания Антонова в Тамбовской губернии и выступления гарнизона Кронштадта и экипажей кораблей Балтийского флота.

«Прославился» тем, что под предлогом помощи голодающим грабил православные храмы. Член Антирелигиозной комиссии при ЦК ВКП (б) (1922–1929 гг.), глава Секретариата по делам культов при ЦИК СССР (1924–1929 гг.). Возглавлял Центральное бюро краеведения СССР. Избирался делегатом IV, VI, VIII, X–XVII съездов партии».

Петр Гермогенович так и не смог избавиться от барской мягкотелости:

«Своей образованностью и человечностью П. Г. Смидович выгодно отличался от многих лидеров большевистского правительства. Рассказывают, после очередного возвращения Смидовича из командировки в глубинку, его вызывал к себе Ленин и спрашивал: «Ну, сколько буржуев расстрелял?» — «Ни одного», — отвечал Смидович. «Так и знал», — сокрушался Ильич. А в 1917 г. Р. С. Землячка требовала расстрелять председателя Московского ВРК П. Г. Смидовича за проявленный им «либерализм» к буржуям во время переворота» (www.ecoethics.ru).

А вот Красиков в 30-е гг. вполне мог «наехать» на Дауге и за старые прегрешения (кроме провала МК, было и еще кое-что), и за новые. Скрипач-любитель, услаждавший слух Ильича, был, по свидетельству соратников, «беспощаден к классовым врагам»:

«Красиков Петр Ананьевич (1870–1939) — советский политический деятель. Член партии с 1892 г. Учился в Санкт-Петербургском университете на физико-математическом факультете, но в 1893 г. был исключен за участие в революционном движении. Сослан на родину в Красноярск, где познакомился с В. И. Лениным. В 1907 г. Красикову удалось восстановиться в университете, и в 1908 г. он сдал экзамены за юридический факультет. Работал присяжным поверенным и адвокатом. Участник революции 1905–1907 гг.

С 1917 г. сопредседатель следственной комиссии по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией при Петроградском ВРК, с 1918 г. председатель Кассационного трибунала при ВЦИК и заместитель наркома юстиции. В своих действиях руководствовался не необходимостью соблюдения законов, а революционной необходимостью, рассматривая юстицию как карательный инструмент партии. С мая 1918 начальник отдела культов при Наркомюсте, затем председатель комиссии по вопросам культа при ВЦИК. Руководил проведением закона об отделении церкви от государства — репрессиями против священников, разграблением церковных ценностей и т. п. Позже Красикову была поручена борьба с «церковной контрреволюцией» — осуществление мер по физическому уничтожению духовенства, дискредитации религии, административному вмешательству в дела церквей и т. д.

В 1921–1924 гг. — член малого Совнаркома. С 1924 г. Прокурор Верховного суда СССР. В 1933 г. назначен заместителем Председателя Верховного Суда СССР».

Пишут, что этот «адвокат», лично ставивший людей к стенке, выделялся жестокостью даже среди чекистов:

«По свидетельству одного юриста, короткое время работавшего с Красиковым в комиссариате, это был присяжный поверенный с явственными чертами бесовщины, свойственными вообще всем большевистским деятелям, но в нем проявившимися с особенной силой.

Святая правда, что мученический свой жребий митрополит Вениамин принял от ревтрибунала и под расстрел тащили его Красиков и Крыленко» (drevo.org.ru).

Самого Н. В. Крыленко потащили под расстрел в 1938 г. Петра Ананьевича тогда же уволили, но позволили умереть своей смертью и даже на курорте:

«Осенью 1938 г., когда Берия уже возглавлял Главное управление госбезопасности НКВД, Красиков без какого-либо основания был отстранен от работы и переведен в резерв. 20. 08. 1939 г. он скоропостижно скончался в Железноводске, где и похоронен» (www.5ka.ru).

А где был в период написания «Грача» Дауге? В 60 лет ему пришлось покинуть руководящий пост в Наркомздраве, где началась замена «ленинцев первого призыва» новыми кадрами. В 1930 г. был отправлен «на научную и преподавательскую работу» и сам нарком Н. А. Семашко (1874–1949). Еще пару лет Дауге редактирует журнал «Одонтология и стоматология» и возглавляет кафедру в ГИСО. Вскоре выходит его книга [3], где Павел Георгиевич описывает причины своего ухода и обстановку в стране:

«Состояние здоровья заставило меня осенью 1929 г. покинуть поле моей долголетней деятельности по Наркомздраву как раз на рубеже новой фазы социалистического строительства. В настоящее время происходят глубочайшие пертурбации на всем культурном фронте. ЦК нашей партии и советской властью брошен клич о пересмотре учебников по всем отраслям науки, об очистке их от буржуазного мусора и кабинетной премудрости, составлении новых учебников, пропитанных пролетарски-классовым духом и диалектически-материалистическим миросозерцанием.

Эта книга писалась урывками, исключительно в больничной обстановке, во время болезни или кратких курортных передышек. «Пропитывать» ее в том смысле, как это мы нередко встречаем со стороны кабинетных ученых, я счел лишним, поскольку все мое мировоззрение с давних лет пропитано марксистско-ленинским учением. Я избегал излишнего повторения диалектических фраз, а старался говорить простым языком рядового партийца с зубоврачебной массой о вещах, с которыми она сталкивается в ежедневной практике».

Дауге не называет свои болезни, но из главы о профессиональной гигиене зубного врача понятно, что фактически ничем серьезным он не страдал [3]:

«Благодаря упражнениям, которые я ежедневно проделываю в течение более 30 лет, я до сих пор сохранил хорошие легкие, здоровое сердце и общую эластичность тела.

Расстройства желудочно-кишечного тракта, наблюдаемые у зубных врачей как при строжайшей диете, так и при безалаберном питании (весьма иллюстративным примером может послужить автор этой книги), вызваны дефектами неправильно организованного умственного труда».

Последняя довоенная публикация Павла Георгиевича вышла в 1934 г.; в 1935 г. ему, без высшего образования, присвоили ученую степень доктора медицинских наук. До 1936 г., когда ликвидировали Коммунистическую академию, философ Дауге числился там. А после этого о его жизни вплоть до 1945 г., когда он объявился в Риге в роли научного сотрудника Института истории партии при ЦК КП Латвии, в официальной биографии есть лишь одна фраза: «Занимался литературной работой, жил в эвакуации».

Между тем, в так называемых «сталинских списках» (т. е. подписанных Сталиным и Молотовым перечнях «лиц, подлежащих суду Военной коллегии Верховного Суда СССР по 1-й категории») от 29. 09. 1938 г. Дауге Павел Георгиевич значится под № 34 по Московской области (stalin. memo. ru/spiski). Теперь трудно сказать, за что решили разделаться с членом «ленинской гвардии большевиков» и приложил ли к этому руку Красиков. Могли посчитать, что Дауге слишком много знает о том, как на деле готовилась и совершалась революция. И не только знает, но и неосторожно выбалтывает.

К примеру, он некстати вспомнил (см. № 7, 2005) о своем визите в Мюнхен к Парвусу, которому революция обязана своей победой никак не меньше, чем Ленину или Троцкому (даже «Искра» начинала печататься не где-нибудь, а на квартире у Парвуса). Однако позже Александр-Израиль Львович-Лазаревич Гельфанд-Парвус (1869–1924) был тщательно вымаран в советской истории, и его имя, широко известное в кругах социалистов, надлежало намертво забыть.

И забыли. Теперь-то о настоящей роли Парвуса, блестящего теоретика, активного практика и «купца» революции можно прочесть — интересующихся отсылаем к статьям С. Земляного «Родина и революция по сходной цене» (www.strana-oz.ru/?numid=10&article=53) и А. Малахова «Гонки под Парвусом» (jn.com.ua/History/gelfand_912). Но в 30-е гг. XX в. одно упоминание его имени было крайне неосторожным деянием...

Вот почему стоматолога могли «заказать» штатному романисту ЦК, писавшему «причесанную» историю революции. Заметим кстати, что советская биография автора «Грача» также выхолощена до крайности:

«Мстиславский (Масловский) Сергей Дмитриевич (1876– 1943) — русский советский писатель. Родился в дворянской семье, окончил физико-математический факультет Петербургского университета (1901). Автор романов из истории революционного движения в России: «На крови» (1927) — о революции 1905–07 гг., «Партионцы» (1932) — о народовольцах, «Накануне. 1917 год» (1937) и др. Известность приобрел его роман «Грач — птица весенняя» (1937; под названием «Бауман» — 1936). Книги «Крыша мира» (1925) и «Черный Магома» (1932) посвящены жизни народов Средней Азии и Кавказа». Умер в эвакуации в Иркутске».

Реальная же жизнь «советского романиста» была намного богаче. Авантюризмом Мстиславский (псевдоним от слова «мстить») не уступал прославленному эсеру Б. В. Савинкову и сумел, в отличие от коллеги-писателя В. Ропшина (псевдоним Бориса Викторовича), дожить до естественной кончины.

Рис. 1. Мстиславский С. Д.
(портрет работы К. Петрова-Водкина)

Даже если статья [4] что-то преувеличивает, все равно биография автора «Грача» (рис. 1) впечатляет:

«В пору, когда дотлевали сумеречные девяностые, юный Масловский, студент-антрополог Петербургского университета, сын генерала — профессора Академии Генштаба, полиглот, спортсмен-конник и фехтовальщик, спасаясь от северной скуки, совершает несколько рискованных экспедиций в Туркестан и на Памир. Поссорившись с тамошними феодалами, Масловский сколотил что-то вроде партизанского отряда из местных удальцов и начал яростную частную войну во имя справедливости.

После невероятных авантюр он возвращается в Петербург, экстерном сдает университетские экзамены и поступает на военную службу — в отцовскую Академию. Великосветский Петербург принимает молодого блестящего офицера Генштаба за «своего». Но время от времени денди в эполетах сбегает с балов к своим товарищам — питерским эсеровским боевикам. Масловский-Мстиславский — председатель беспощадного боевого рабочего союза, расправляющегося с рабочими монархической ориентации. Именно он и его люди казнили священника Гапона. Он готовит восстание в Кронштадте и самолично бросает первые бомбы свеаборгского восстания, он не обошел и московские баррикады декабря 1905 г.

В мае 1910 г. Мстиславский был заключен в Петропавловскую крепость по обвинению в попытке государственного переворота, вследствие которого он должен был стать «диктатором». В состав обвинения вошло и «умышление на жизнь государя». Через год Мстиславский вышел из крепости и снова отправился в Генштаб, заведовал библиотекой и музеем Академии.

В феврале и октябре 1917 г. полковник Мстиславский — один из ведущих эсеровских руководителей. В начале 1918 г. он уже комиссар партизанских войск РСФСР. После июльской ссоры левых эсеров с большевиками, освободившись от ареста в Кремле, Мстиславский уезжает в Украину, где быстро превращается в одного из руководителей «боротьбизма» — горючей смеси украинского коммунизма и сепаратизма. Когда Деникин вошел в Киев, украинский эсер Мстиславский остался в подполье, чтобы снова бросать бомбы и организовывать боевые отряды.

Деникинская контрразведка как-то ворвались на конспиративную квартиру, где он отсыпался под чужой фамилией: «Вы дворянин?» В ответ — громогласно: «А вы что, милостивый государь, не видите?!» И охранка ретировалась...

Что постоянно толкало и жгло этого человека? Страсть к авантюре, к нескончаемому испытанию самого себя. Айхенвальд назвал его «снобом революции», ее «спортсменом и эстетом», «в нее совершенно не верящим, забавляющимся игрою в свою и чужие головы».

Об этом Мстиславский рассказал в поразительной автобиографической прозе 20-х гг. Диктатором стал другой, и он отсиживался от большевиков в «Большой Советской Энциклопедии». В качестве ее редактора и автора множества статей, как всегда и во всем — блестящего.

В 1937 г. Мстиславский издает умело написанный роман об истоках большевизма «Грач — птица весенняя» — без единого упоминания о Сталине! Казалось, автор обречен. Но тут Мстиславский становится официальным биографом… Молотова. Это его и спасло».

Впрочем, заказа могло и не быть — просто «стоматологическим» эпизодом «Грача» отчаянный авантюрист Мстиславский (явно придавший романному Бауману многие собственные черты!) выразил свое презрение к «кабинетным крысам», боявшимся риска, в котором он сам купался с наслаждением.

Но кто спас Дауге от суда Военной коллегии после выхода романа с таким нехорошим намеком на предательство зубного врача? Конечно, свою роль в этом могли сыграть отстранение и смерть Красикова — если он инициировал дело. Не менее вероятно, однако, и вмешательство секретаря «Северного бюро» ЦК Е. Д. Стасовой, пережившей всех свидетелей сходок у Дауге, правление Сталина (в шутку или всерьез угрожавшего Н. К. Крупской за непослушание «назначить» Стасову вдовой Ленина), даже Хрущева и похороненной на Красной площади.

«Стасова Елена Дмитриевна (1873–1966) — партийный деятель, Герой Социалистического Труда (1960). Член партии с 1898 г. Окончила гимназию. Вела партийную работу в Петербурге, Орле, Москве, Минске, Вильно, была секретарем Петербургского комитета и Северного бюро ЦК РСДРП. В 1907–1912 гг. работала в Тифлисе. С 1913 г. — в ссылке.

В 1918 г. член Президиума Петроградской Чрезвычайной комиссии и секретарь Петроградского комитета РКП(б). Кандидат в члены ЦК партии в 1912 г.–апреле 1917 г. и августе 1917 г.–1918 г., в 1918–1920 гг. член ЦК (секретарь Бюро, ответственный секретарь), в 1921 г. член Кавказского бюро ЦК РКП(б). С 1921 г. в аппарате Исполкома Коминтерна, с 1926 г. в Секретариате ЦК ВКП(б). В 1927–1937 гг. заместитель председателя Исполкома Международной организации помощи борцам революции (МОПР) и председатель ЦК МОПР СССР, одновременно в 1935–1943 гг. член Интернациональной контрольной комиссии Коминтерна. В 1938–1946 гг. редактор журнала «Иностранная литература».

Есть данные, что Стасова не одобряла репрессии против «ленинской гвардии» и разными способами, вплоть до прямых ходатайств, старалась смягчить участь старых соратников, которым не повезло. А временами не боялась прибегать к демонстрациям в духе Мстиславского:

«Елена Дмитриевна — дама твердая, независимая — позволяла себе иной раз такое, что другим и в страшных снах привидеться не могло. В 1937 г. она служила председателем ЦК МОПР. Эта затхлая контора обкладывала советских людей маленькой податью: деньги, теплые вещи, лекарства для узников капитала, сидящих в тюрьмах буржуазных государств.

Сотрудник МОПРа Павел Подляшук рассказывал, как однажды Стасова явилась в свое заведение мрачная и решительная. Собрала сослуживцев и жестко сказала:

— Значит, так. Истинные революционеры томятся не только в буржуазных тюрьмах, но и в наших, советских. Мы обязаны им помогать. Чтоб завтра же каждый из вас принес деньги и теплые вещи — кто сколько может. А уж доставить их по назначению берусь я сама.

Сотрудники, понятно, пришли в ужас; большинство саботировало распоряжение строгой начальницы. В том же 1937 г. Стасову с поста председателя МОПРа сняли» (www.peoples.ru/state/statesmen/stasova).

Вполне возможно, что и Дауге она успела выручить. Но пришлось ли Павлу Георгиевичу на старости лет пройти тюремно-лагерные университеты, благополучно обойденные им при царизме, — так и остается тайной.

 

Литература

  1. Верлоцкий А. Е. Биография Павла Георгиевича Дауге // Одонтология и стоматология.— 1928.— № 2.— С. 10–13.
  2. Мстиславский С. Грач — птица весенняя. — М.: Детиздат ЦК ВЛКСМ, 1937.— 324 с.
  3. Дауге П. Г. Социальные основы советской стоматологии.— М.: Государственное медицинское издательство, 1933.— 388 с.
  4. Скуратовский В. Сергей Мстиславский. Памяти одного конкистадора // cn.com.ua/N221/society/monologues/monologues.

(Продолжение следует)